343
Права ЛГБТ – это показатель способности общества быть частью гуманистической семьи, а не варварской орды

Права ЛГБТ – это показатель способности общества быть частью гуманистической семьи, а не варварской орды

— Анатолий Ульянов

Непопулярные, противоречивые и бескомпромиссные мысли Анатолия Ульянова - это редкая возможность взглянуть на ситуацию, в которой мы оказались, снаружи. Известный арт-критик несколько лет назад был вынужден покинуть страну из-за угроз и применения к нему физического насилия. Теперь львовянин Ульянов живет в Нью-Йорке и называет себя космополитом. Анатолий Ульянов как и прежде поддерживает идеи мультикультурализма, гуманизма и толерантности. О том, почему человеку с такими взглядами не нашлось места в Украине, далее в разговоре с Анатолием Ульяновым специально для Национального ЛГБТ-портала Украины.

Права ЛГБТ – это показатель способности общества быть частью гуманистической семьи, а не варварской орды

Когда ты понял, что тебе необходимо эмигрировать с Украины?

Когда увидел, что в ответ на преследования в мой адрес люди вокруг расступаются и затариваются поп-корном. Я понял, что остался один, и пока мои читатели будут советовать мне “пойти в качалку”, интеллигенция ждать возмездия за годы критики в её адрес, а всем прочим гражданам Украины либо нет дела до базовых ценностей цивилизации, либо ценности у них ей противоположные, меня просто сожрут. Я – человек известный, но репутация моя – негативна. Поэтому как бы я не пытался обратить внимание на то, что в стране начинается тёмная ночь, – Комиссия по Морали запрещает книги и фильмы, националисты сжигают галереи и громят презентации ЛГБТ-поэзии, а за критику властей тебя могут в лучшем случае избить, – ответом мне было “Ты, Толя, сам во всём виноват, и пи*ды получил поделу – доэпатировался”. То есть, люди предпочли увидеть не общественную проблему, а какого-то “пи*араса”, который много болтал, получил в глаз, и теперь пиарится. В общем, я понял, что со мной при таких раскладах можно сделать всё, что угодно, и решил, что пора валить.

Насколько твоя эмиграция была вынужденной?

В течение марта 2009-го года на меня было совершено три нападения со стороны наемников “Братства”. Мне плевали в лицо и избивали на фоне равнодушно идущих мимо прохожих. Цензор Комиссии по Морали Данило Яневский прямо в эфире у Шустера пообещал, что я ещё неоднократно “получу в тыкву”. Обещание “холодной мести” поступило также от директора телеканала “Киев” Дмитрия Джангирова. Корчинский, прямым текстом в интервью для Пятого канала заявил, что я “мечтаю пострадать”, так как не знаю “каково это собирать выбитые зубы поломаными руками”, хотел наказать по законам “православного шариата”. Угрозы поступали также в форме многочисленных анонимок, домашний адрес постили в Сети, приглашали продолжить “наказание”. В милиции над этим всем открыто насмехались, интересовались не пи*арас ли я, рекомендовали “быть мужиком” или нанять охрану, потому что серьёзных статей моим обидчикам не грозит. Когда охранное агентство, к услугам которого я обратился, обнаружило слежку за моим домом, а один из охранников подвергся нападению, его руководство сообщило мне, что преследования продолжатся, и если я не готов “перестать писать вот это своё”, то должен либо “вечно быть с охраной”, либо “уйти с линии огня”, выехать временно из страны и дать ситуации остыть. Я выбрал последнее. Выполнять свои журналистские обязанности, когда ты не можешь выйти из квартиры без двух мордоворотов из 90-х, оказалось невозможным. Равно как и объяснять племени людоедов, что избиение человека за его взгляды, какими бы они ни были, – недопустимо.

“Раз в глаз получил, и сбежал”, – не писал мне с тех пор только ленивый. Возможно, мне стоило подождать, пока мне отрежут голову в лесу, но я решил этого не дожидаться. К политике тогда я оказался не готов. Я был 25-летним арт-критиком – существовал в богемном гетто, участвовал в развлекательных телешоу, ругал арт-бездарь и публиковал провокационное искусство. Переход в политику произошел незаметно даже для меня самого. Когда в конце 2008-го года Комиссия по Морали начала наезжать на книги, фильмы и СМИ, я начал её критиковать, призывать к борьбе с цензурой, выступать против мэра Киева Леонида Черновецкого, который был автором первого Закона о Морали. Я только начал, но уже через пару недель меня начали отлавливать на улице и бить. Поскольку же делалось это по заказу власти, надеяться на защиту и честное расследование мне не приходилось. Наемник “Братства”, избивший меня, был пойман в день моего отъезда, и выпущен на следующий же день. Лесь Подеревянский звонил моему редактору в “ШО” и просил на меня надавить, чтобы я забрал заявление, мол, нападавший – сын какого-то уважаемого венгерского поэта. Сегодня все мои преследователи (Дмитрий Корчинский, Дмитрий Линько, Атилла Дюло Селлеи-Довженко) – “герои” добровольческих батальонов МВД (“Азов”, “Шахтарськ”), цензор Яневский учит украинцев демократии на “Громадском”, а люди Черновецкого вернулись в мэрию по спискам Порошенко.

Как долго ты себя готовил и был ли готов к переезду заграницу?

Я не собирался уезжать надолго. Думал переждать пару месяцев, перевести дух, и вернуться, когда пыль уляжется, но она так и не улеглась.

Кто, если не секрет, твоя семья? Какие у тебя корни? И есть ли у тебя родственники сейчас в Украине?

Я – гражданин мира, и корни мои – в обезьянах. Я из мультиэтнической семьи. Помимо меня, в моей семье четверо журналистов. Большинство моих родственников живёт в Украине.

Ты родился во Львове? Как ты относился к этому городу, когда жил в нем и каким он является для тебя сейчас? Какие у тебя там любимые места?

Я уехал из Львова в 1998-м, и до того не рефлексировал его как место. Это был просто город, в котором я живу. Мой город. Только сейчас я понимаю, что польские и немецкие телеканалы, а также австро-венгерская эстетика улиц и близость Европы, куда наша семья регулярно наведывалась, поспособствовали моей национальной несостоятельности. Это парадокс, ведь Львов считается националистическим городом. Не знаю как сейчас, но в моём детстве там не было национализма. По крайней мере, я с ним вообще не сталкивался. У меня никогда не было никаких проблем с друзьями, которые говорили на украинском. Мы все дружили и играли вместе. Они могли учиться в украинской школе, я – в русской, а двор потом нас всех объединял. Об украинском национализме я узнал гораздо позже, в 2004-м, во время Оранжевой революции в Киеве.

Посещаешь ли ты Украину и когда в последний раз здесь был? Собираешься возвращаться сюда?

Я не возвращался в Украину с 2009-го года, – со дня, как уехал. Политическая ситуация по-прежнему угрожающая и делает невозможным моё возвращение, но я не теряю надежды оказаться там однажды. Мне бы очень хотелось увидеть семью.

Мне кажется, что ты всегда находился в состоянии войны еще до того, как настоящая война в Украине началась. Чувствуешь ли ты себя комфортно с мыслями, что на твою Родину напал агрессор?

Я лишён патриотических сентиментов, и слово Родина – пустое для меня. Переживаю я не за неё, а за моих родных и близких там. Страну не больно терять. Больно терять человека. География – вещь подвижная. Карты можно перечертить. А вот погибших за правые абстракции уже не вернешь. Что украинский танк, что русский – это страшно и не про победу. Напротив. Что касается России – это, безусловно, спрут, несовместимый со свободой. Ему не спится даже тогда, когда свобода далеко и не про него. Подчас мне кажется он не уймется, пока вся сплошь мира не станет одним большим русским кошмаром. Нельзя скатываться до примитивных этнических претензий, но как государство и культурную модель Россию следует рассматривать как угрозу для человеческой цивилизации. Сказав это, я, впрочем, вынужден констатировать, что Украина в своих патриотических истериках и желто-голубых заборах всё больше напоминает Россию. Иногда трудно понять, которая из них ненавидит больше.

Крым наш? И что для тебя понятие территории, человека, страны? Как ты это разделяешь и что для тебя приоритетно?

Страна в моем понимании не содержит сакрального измерения. Это просто функциональная среда обитания, которая либо позволяет, либо не позволяет человеку реализовать себя. Я отношусь к стране как сервису. Один не подошел – используй другой. Нет другого? Создавай такой, который тебе нужен. Абы без придыханий над костями предков. Высшей ценностью для меня является человек. Следовательно, страна должна быть для него, а не он для страны. В истории с Крымом, как и в истории с Востоком, для меня наиболее прискорбно то, что Украина, как среда, лишилась частицы своего гео-этнического разнообразия, способствующего производству мультикультурного общества. Будучи сугубо национальным обрубком, у Украины куда больше шансов вползти в Европу, но утраченная культурно-географическая сложность казалась мне, всё же, более интересной ценностью, чем очутиться в состоянии однородной недо-Польши с титульной нацией во главе.

Где впервые был опубликован твой насмешливый учебник "Гомосексуализм для детей»? Какие свои творческие ЛГБТ-проекты ты бы мог выделить как важные?

Оба “учебника” (“Гомосексуализм для детей” и “Лесбиянство для детей”) были опубликованы летом 2013-го года в Сети, в качестве сатирической реакции на гомофобские законы в России. В сущности, это была провокация с целью вызвать общественный диалог вокруг проблемы гомофобии. Другой важной иницативой "Луча" в этой области считаю идею гей-парада 9-го мая, как единственного возможного доказательства реальности “Великой Победы” над фашизмом. Дело не только в том, что геи были одной из ключевых социальных групп, наряду с евреями, подлежащих истреблению в нацистских концлагерях, но в том, что сегодня гомосексуальный человек олицетворяет собой того Другого, вокруг которого концентрируется ненависть и воинственные предрассудки. Т.е. общество выбрало себе вполне конкретного внутреннего врага, что является классической симптоматикой фашизма.

Считаешь ли ты, что в Украине есть ЛГБТ-сообщество, способное отстаивать свои права? И какие ты видишь перспективы для ЛГБТ в Украине?

Я не знаю сформировалось ли в Украине организованное ЛГБТ-сообщество, но убеждён, что оно крайне необходимо, поскольку права ЛГБТ – это и есть испытание на европейские ценности, показатель способности общества быть частью гуманистической семьи, а не варварской орды. Гетеросексуальной части украинского общества следует понять, что гей-парад, право на однополый брак и усыновление детей ЛГБТ-парами – это всё, в общем-то, не про геев, но про то, имеют ли право жители Украины быть разными и равными.

Обама является одним из наиболее либеральных политиков в вопросе прав ЛГБТ. Какой, из твоих наблюдений, есть реальная картина отношения к ЛГБТ в США? Посещаешь ли ты гей-прайды? И как ты думаешь, какие публичные мероприятия и акции должны проводить украинские ЛГБТ? Нужно ли это?

Америка очень разная, но даже в Нью-Йорке, где легальны однополые браки, существуют целые гей-районы, а целующиеся мужчины – банальная повседневность, встречаются воинственные гомофобы. Тысячелетия консерватизма невозможно выкорчевать в мгновении ока, но само открытое присутствие геев в публичном пространстве способствует выработке понимания их как части социальной палитры. На нью-йоркский гей-парад я не хожу, он здесь в основном для туристов. В Украине имели бы смысл не столько платформы с павлинами в стрингах, сколько марши разнообразия, которые бы акцентировали внимание не на какой-то отдельной группе, не на сепарирующей особости геев, а на том, что люди – разные, и, тем не менее, заслуживают равных прав. Будь таким, каким ты хочешь быть, но позволь и другому быть собой. Чем неоднороднее общество, чем разнообразнее его жители, – тем интереснее жизнь. Обособляясь же от общества в сообщество, и артикулируя некое меньшинство, геи способствуют разделению на “мы” и “они”, которое позволяет большинству исключать меньшинство.

Ты очень резок в высказываниях в отношении к очень многим людям, которые пользуются уважением общества. Не сложно ли в таком случае находить единомышленников? И по каким критериям Ульянов определяет адекватность другого человека? Что для тебя главное в людях?

Я давно уже смирился с тем, что мои взгляды всегда невыгодны, всегда неудобны, и всегда ведут к конфликту, нищете и одиночеству. Но это мои взгляды. Это то, какой я есть, и мне не нужна дружба и слава ценою компромисса с собственной личностью. Я ищу не единомышленников, не какую-то паству заискивающих кивателей, но тех, кто способен иметь дело с другим, ценить противоречия, несогласие, разные точки зрения. Недавно мой близкий друг написал мне, что вот уже более года я говорю неприятные вещи в адрес всего, что ему дорого, и дал понять, что наша дружба более невозможна. Меня это ужасно огорчило, поскольку именно на несогласии, в постоянном внутреннем споре с выдающимся, но иным интеллектом моего друга я видел суть нашей близости и дружбы. Общаясь только с теми, кто с тобой согласен, ты не сможешь развиваться как личность. Вот почему нужно искать не единомышленников, но интересных других.

За последний год произошло очень много событий, из-за которых Украина традиционно на первых полосах масс-медиа мира? Что из всего, что случилось для тебя является главным и определяющим, возможно положительным? Или наоборот?

Евромайдан оказался олигархическим переворотом, очередной консервативной стачкой под знамёнами Европы. Прогнозы у меня пессимистические – решится Россия на полномасштабное вторжение или нет, в ближайшее десятилетие Украина будет глубоко консервативным национальным государством, где быть патриотом важнее, чем быть человеком. Все те люди, которые радуются сегодня аплодисментам конгресса США в отношении Порошенко, не понимают, что Запад видит в Украине своего рода прокладку между собой и Россией, а украинские национально-патриотические силы – гандоном, который будет умирать вместо белых людей. То есть, одни монстры соревнуются с другими монстрами ценою жизни украинских граждан. Ничего обнадеживающего в этом нет.

К каким политсилам или общественно-политическим деятелям Украины ты благосклонен?

Я не испытываю симпатии к вампирам. Всякая власть – отвратительна. Проблема в том, что в Украине отсутствуют прогрессивные политические силы, в основе которых лежали бы объединяющие и модернизирующие культурные начала – мультикультурализм, гуманизм, демократия, права человека. Всё то, без чего не бывает хороших дорог и вкусной колбасы. Такую силу необходимо создать.

Насколько ты жизнерадостный и позитивный? Что для тебя счастье и кто тебе его может подарить?

Мне кажется, я мрачный оптимист: всё будет ху*ово, но интересно. Преимуществом моей профессии является то, что любое, даже самое угрюмое обстоятельство, можно превратить в текст, фотографию, фильм. Таким образом, я не теряю вкус к жизни. Нью-Йорк превратил меня в гота и декадента, но я полон чувств и страстей. Я всё переживаю очень сильно, близко к сердцу. Это меня изнуряет, но, в тот же миг, является необходимым условием искусства.

После эмиграции кем ты работал за границей? И чем в основном занимаешься сейчас?

Вместе с Машаровой мы делаем "Луч", который перестал быть СМИ, и превратился в лейбл. Под его зонтом мы выпускаем разнообразные медийные проекты. Сейчас мы готовимся к путешествию по США, в рамках которого будем искать новых себя. Последнее время я пишу всё меньше и, в основном, литературу. Публицистика мне опостылела. Визуальный язык – вот, что сейчас интересно. Я верю в революционный потенциал образа куда больше, чем в революционный потенциал слова, порабощённого идеологией.

Сколько времени в день ты тратишь на социальные сети?

Всё меньше. Цензура и рекламные фильтры превратили френдленты в потоки случайно отсортированной бессмысленности. Всё это лайканье под надзором корпораций создаёт лишь иллюзию социальности, и отбирает огромные количества внимания и энергии. Создается впечатление, что ты имеешь дело с дружелюбными похитителями жизни. Шэры, статусы, посты… а как же встречи тёплых губ?

Имеешь ли ты друзей и знакомых в США с которыми тебе комфортно общаться?

Лицемеров, которые прячутся под социальной маской, полно везде. Люди боятся друг друга и потому предпочитают оставаться закрытыми. Но даже когда открываются – по-настоящему интересный собеседник встречается редко. Это не зависит от географии. Что в Киеве, что в Нью-Йорке найти родственную душу тяжело. Однако случается. Мой друг Роб, например, недавно рассказывал мне как дождь барабанит по крыше школьного автобуса, в котором он спит в лесу. “Я засыпаю, наблюдая тени оленей на окнах”, – говорил он. Слушая этот его рассказ я пережил настоящую близость. Мы засверкали глазами друг другу.

С кем, возможно, из наших эмигрантов общаешься там?

Большинство эмигрантов – это больные животные, с тоской озирающиеся на своё прошлое. Они так и живут, застряв между мирами, и не редко страдают особо запущенными формами патриотизма. Он у них возникает на почве одиночества, безумия и чувства вины перед “брошенной родиной”. Их я стараюсь избегать. Это, впрочем, вопрос не этноса, но личности и её способности к адаптации. Между “русским человеком” и “выходцем из России” существует принципиальная разница. С прошедшими американский melting pot мигрантами из Мордора у меня нет проблем, и среди них у меня есть друзья.

Что для тебя одиночество?

Отсутствие эмпатии.

Любишь ли ты влюбляться в людей и счастлив ли ты в личной жизни?

Я люблю влюбляться больше, чем любить, поскольку состояние влюблённости переживается острее. Счастье со мной случается в моментах. Я рад, что оно всегда конечно. Перспектива его постоянства меня скорее пугает, ведь в счастье всего достаточно и, значит, ничего не хочется – становится не о чем петь. Следовательно, счастье – это смерть. А я, всё же, хочу жить. И потому не могу быть счастливым подолгу. 

Разговаривал Максим Ивануха

 

 

Теперь, благодаря Aperio Lux, ЛГБТ-портал можно читатьна iPhone и iPad

Подписывайтесь
на наши аккаунты